Странно, но иногда даже в кустарно сделанных, нечетких по мысли спектаклях есть своя прелесть! Особенно, если играют в них хорошие актеры, умеющие плавно обходить тему, иногда вскользь прикасаясь к ней, а иногда уходя от нее Бог весть куда. Нет, не Бог весть куда, а в хорошо им известные, ранее обжитые места. И получается, что перед тобой не один этот спектакль, а как бы сразу несколько, будто рассматриваешь некий таинственный архив давно забытых вещей.

Таков поставленный Мирославом Гринишиным со столичными франковцами спектакль «Эзоп». Старая романтическая притча Фигейреду о свободе, пьеса бразильская, но при этом какая-то очень советско-диссидентская, как псевдоисторические притчи Горина (вспоминается его пьеса 70-х годов «Забыть Герострата», тоже из эллинской будто бы жизни).

Кто знает, что тут случилось. Может, режиссер и актеры поняли, что наивный Фигейреду ничего не знал о нашей сегодняшней дикой воле-свободе, а потому не стоит тратить сил и нырять в его текст глубже. Сделаем, как привыкли. И сделали. И вот смотришь, слушаешь многократно повторенное слово «воля» — и вдруг ловишь себя на ощущении, что перед тобой не столько «Эзоп», сколько нечто на тему «дай серцю волю, заведе в неволю». Но не только это. Эзоп (Богдан Бенюк) явно похож на своего же знаменитого Швейка из одноименного спектакля. В прекрасной Клее (Людмила Смородина) есть понемногу и от леди Гамильтон, и от героинь Винниченко, а Лесь Заднипровский иногда напоминает гетмана Дорошенко, выступающего в «Белой вороне»! Это как раз то, что, как уже сказано, я люблю: благодаря этим «совпадениям» спектакль чудесно напоминает о вещах, которых давно нет. Например, бутафорская Эллада, старательно выстроенная на сцене художником Валерием Бортяковым, уводит нас во времена далекие, куда-то к легендарной «Кассандре», поставленной на этой сцене еще Сергеем Смияном.

А когда Эзоп-Бенюк говорит: «Ось дорогi тканини з Карфагену!» — вся сцена живо напоминает Сорочинскую ярмарку. Ах, эта наша классическая задрапированность! На этой же сцене, давненько, мне пришлось видеть винницкого корифея Федора Верещагина в роли Квазимодо, и его били палкой по бутафорскому горбу, и над этим горбом вздымалась туча пыли; и это вспомнилось при виде тщательно подчеркнутого, но все же бутафорского уродства Эзопа! В конце спектакля я даже вдруг заплакал, словно та чеховская проститутка, которая ни с того ни с сего вспомнила, как ее когда-то давно побил заезжий купец!

Пишу это почти без иронии. Я и вправду люблю такие спектакли, напоминающие о прежнем театре, которого в чистом виде уже почти нет, но вот в таком полуфабрикате он возможен, он оживает.

Все вышесказанное не означает, что этот спектакль нельзя смотреть и по-иному. Его даже можно признать вполне приличным — для той части публики (а ее много), для которой важен не столько театр, сколько хорошая вкусная пьеса и любимые артисты. Мысль о том, что этот Эзоп в наше время уже не диссидент, а политтехнолог своего глупого хозяина, и свобода Эзопу нужна не как Свобода, а как гонорар за работу, эта мысль, в общем, читается публикой. Она все слышит, несмотря даже на гром небесный, раздающийся в спектакле Гринишина во время самых ответственных монологов. Но, пожалуй, это лучше читалось бы без драпировок.